18+

Статьи — Журнал — Интервью экспертов

Валерий Израилов

Валерий Израилов о том, как пластическому хирургу правильно беседовать с пациентом

Текст: Любава Новикова
Фото: Юлия Скоробогатова
 
Отечественная эстетическая хирургия долгое время была изолирована от внешнего мира, но, когда упал «железный занавес», оказалось, что бывшие советские специалисты мало в чем уступают, а в чем‑то даже и превосходят своих западных коллег. В доказательство этого, знаменитый на весь Союз Институт красоты не только существует и по сей день, но и конкуренции не боится: «Мы никогда не останемся без работы: даже если к нам не придут оперироваться — придут исправлять то, что натворили другие, потому что авторитет института в этом плане незыблем, — говорит заведующий отделением пластической и регенеративной хирургии Института красоты Валерий Израилов. — У того, что ты "питекантроп", есть свои преимущества: к тебе приходят те, кого ты оперировал 10, 15 лет назад, они приводят своих родственников, и это показатель качества нашей работы — если бы мы работали плохо, мы бы уже давно ­закрылись».
 
Досье КС

 


Валерий Израилов

Город: Москва
Должность: заведующий отделением пластичес-кой и регенеративной хирургии Института красоты
КС: Валерий Александрович, Вы работаете в Институте красоты с 1982 года. Что, по‑Вашему, за эти годы изменилось в плане отношения пациентов к ­пластике?
 
Валерий: Когда я начинал, на весь Советский Союз было два института, которые делали пластические операции, — наш и еще один, тоже московский, поэтому пациентов было очень много. Но могу сказать, что и сейчас их меньше не стало, и они относятся к операции более трезво и взвешенно, ведь у них есть возможность больше читать об операциях, смотреть портфолио хирургов в Интернете. Если сравнивать с советским временем — сильно прибавилось количество ­мужчин.
 
КС: С чем это, по‑Вашему, ­связано?
 
Валерий: С тем, что мужчины просто стали больше за собой следить. Почему бы нет? Раньше вот даже фитнес-клубов не было, а сейчас появился целый спектр возможностей привести себя в порядок. Например, те, кто по молодости и по глупости сделал себе на пальцах наколку вроде «Меня зовут Сережа», получают перспективу повышения и, справедливо полагая, что такая красота с их статусом гармонировать не будет, приходят убирать. Или, например, человек становится старше, и ему говорят, что компании нужны более молодые сотрудники. Потому что хозяин компании сам молодой, и думает, что вечно таким будет. В общем, некоторые ведут себя не очень адекватно. А люди ­страдают.
 
КС: Оправданы ли такие ­жертвы?
 
Валерий: Моложе после операции никто не становится, а сделать внешность свежее — вполне реально. Если человек интеллектуально и физически и в 70 лет готов работать, и единственным препятствием становится то, что можно устранить при помощи пластической хирургии, — конечно, он хочет внести изменения. Говорит: «Доктор, я в состоянии все делать, у меня есть опыт, но почему‑то все считают, что я ­стар».
 
Или вот у меня был знакомый профессор, у которого под глазами были грыжи, или, как в простонародье говорят, мешки. Первая мысль, которая приходит в голову, когда видишь такое, — пьющий. А если у человека это генетически обусловлено, что ему делать? Вот и этот профессор рассказывал мне: «Стою за кафедрой, читаю лекцию, а студенты надо мной смеются — они думают, что я страшный пропойца, а я в жизни даже пива не пил». Я убрал грыжи, и больше его не видел. Наверное, он сейчас работает и ­счастлив.
 
КС: А оттопыренные уши или носы с горбинкой — обязательно ли делать операцию или проще научиться любить себя таким, как ­есть?
 
История Института красоты — первого в стране лечебного учреждения косметологического профиля, началась в 1930 году, когда по инициативе Полины Жемчужиной, супруги соратника Сталина — Вячеслава Молотова, в Москве был открыт первый кабинет врачебной косметики. В перечне услуг был массаж лица по методике доктора Поспелова, гигиенический и косметический массажи, а также уход за кожей головы и за ­волосами.
 
Валерий: Люди с большими ушами действительно могут любить себя и быть абсолютно равнодушными к тому, как их воспринимают. Но вы знаете, стоматологи, разговаривая с людьми, непроизвольно нет-нет да и посмотрят, какой у человека зубной ряд. Это автоматически, это невозможно контролировать. Так и мы — смотрим на тело, на голову… Я могу вам привести в пример наших артистов с несовершенной внешностью — и ничего, они прекрасно играют. Уверен, вы даже не задумываетесь над этим. А я поневоле смотрю на людей с позиции своей работы. Всегда думаю — вот же черт, а чего бы ему не сделать себе нормальные ­уши?
 
Есть тысяча причин для операции, у каждого человека своя. Детей приводят, потому что их начинают дразнить в школе, девушки — потому что парень им на это указал, курсанты — потому что уши торчат с короткой стрижкой. А кто‑то живет спокойно со своими ушами и никаких проблем не ­видит.
 
КС: Бывает ли, что сделаете операцию, а человек соскучится по своей старой внешности и приходит себя обратно ­переделывать?
 
Валерий: Таких людей очень мало, почти не бывает, чтобы человек пришел с горбатым носом, ты его выпрямил, а потом он приходит и просит обратно горбатый. Мне кажется, эти люди были или не вполне правильно информированы относительно того, что их ждет, или они просто сами по себе не вполне ­адекватны.
 
КС: Но ведь решить психологические проблемы операцией невозможно, ситуация повторится, и не ­раз.
 
Валерий: Я на своем рабочем месте и психолог, и психиатр. Многое, по моему мнению, зависит от первоначальной беседы пациента и врача. Бывает, что сделаешь, например, веки девушке, и она счастлива, все ей хорошо, и ты для нее самый лучший на свете доктор. А ты видишь, что можно было бы еще чуть‑чуть или вот тут надо было на миллиметр — но это твои внутренние ощущения, а у пациента и так все прекрасно. Но бывает, пациентка приходит и говорит, что ей плохо, ее изуродовали, все не так. А ты сидишь, смотришь на нее и видишь, что все хорошо, «по ГОСТу», так, как должно быть. Значит, на первоначальном приеме человек что‑то держал в голове, а ты это не вытащил, потому ему все не ­так.
 
КС: А что делать с этим типом ­пациентов?
 
Валерий: Только разговаривать! Иначе, в худшем случае, человек уйдет к одному из «мастеров», которые стали заниматься пластической хирургией недавно, но уже считают, что они это могут, это их призвание. Им кажется, что все очень просто. Не секрет, что это очень прибыльная отрасль медицины, и всем сейчас хочется быстрее окунуться в это море. Но почему‑то никто не думает, что в этом море можно и утонуть. Потому что пластическая хирургия — это, прежде всего, хирургия, и каждая операция может иметь миллион осложнений. Вот поэтому ты должен правильно рассказать, правильно объяснить и только потом уже — ­оперировать.
 
КС: Возможность «примерить» внешность на компьютере облегчает или усложняет задачу пластического ­хирурга?
 
Валерий: Все стало намного сложнее — люди перестали отличать реальное от виртуального. Вот заходит к пластическому хирургу девушка с модным журналом и говорит: я хочу сделать вот такой нос, давайте мне его в компьютере «примерим». Примерили, все нравится, пациентка на все согласна — производится операция. На следующий день она приходит — а у нее не нос, а шнобель. Потому что в ходе операции кости ломаются, ткани разрезаются, рубцуются, отек, костная мозоль — и начинается кровопролитие: а я хотела то, а вы мне нарисовали это. Ну конечно, на компьютере можно нарисовать лучше, чем у Моны Лизы, но у Моны Лизы нос не будет под повязкой десять дней, а у тебя ­будет…
 
Поэтому, когда девочка говорит: «Хочу нос», я вполне могу ответить — вот этого вам делать не надо. Почему? Потому что если мы резецируем крылья носа, его кончик станет клювовидным. И так по всем пунктам, потому что человек — не компьютерная проекция, у него все ткани между собой связаны. Человек не должен делать того, что не нужно, поэтому мы не испытываем потребности в штатном психологе: если пациент психологически не готов — мы это видим уже при первой ­беседе.
 
Сразу после Великой Отечественной войны в Москве у обновленной лечебницы появились четыре новых кабинета (на Страстном бульваре, на Сретенке, на улице Горького и на Пушкинской). В 1960 году был создан первый стационар пластической хирургии на 25 коек, а в 1978 году на улице Герцена открылось первое в мире детское косметологическое ­отделение.
 
КС: Как Вы понимаете, кто к операции готов, а кто — ­нет?
 
Валерий: По тому, как человек рассказывает, и по тому, чего он хочет. Вот приходит пожилая женщина и говорит, что хочет сделать пластику лица, ей 60 лет, а она хочет выглядеть на сорок. И я делаю вывод, что человек решительно не понимает, куда он пришел, зачем и чего хочет. Невозможно 60‑летнюю женщину сделать 40‑летней: даже если всю кожу в пучок на затылке собрать и превратить лицо в маску, вы увидите тыльную сторону ее ладоней и поймете, что ей далеко не 40 лет. И, понимая это, нужно человеку показать пределы возможного. Но так общаться с пациентом могут только те, кто уже давно работает и предвидит результаты работы в ­целом.
 
Всем молодым докторам, которые у нас тренируются, я говорю — начинайте потихоньку. Начиная с рубцов, с новообразований, вы набиваете себе руку. Не надо начинать с пластики лица вместе с веками, начинайте просто с верхних век или с нижних век, в общем, не ­торопитесь.
 
КС: А если к вам приходят люди, которым сделали операцию некачественно? Беретесь ­переделывать?
 
Валерий: Если мы можем помочь — конечно, помогаем. Был такой случай: заходит женщина в возрасте, в темных очках и плачет, а потом снимает очки и показывает испорченные веки: сделала пластику в Ессентуках, поскольку там дешевле. А живете где? А живет она, оказывается, тут, на Арбате, причем больше лет, чем существует наш институт. И она, зная, что мы на Арбате есть, делает операцию в Ессентуках, а потом приходит к нам переделывать. Досадно от того, что возникают такие ­ситуации.
 
Еще сейчас стало модно советовать то, к чему никакого отношения не имеешь. Например, человек приходит к окулисту, доктор его осматривает и говорит — а что бы вам не сделать верхние и нижние веки? Пациент думает — ну, я у окулиста, значит, правда надо, раз доктор говорит. А через 15 дней надевает темные очки и бежит в Институт красоты с вывернутыми веками. Я такого не понимаю. Вот сейчас у меня на приеме была девушка, которая пришла делать липосакцию — я же ей не предлагаю делать заодно какую‑то гинекологическую ­операцию!
 
Сейчас в коллективе Института красоты трудится 232 человека. Все врачи Института красоты — специалисты с большим профессиональным стажем. Руководители подразделений Института красоты имеют высшую врачебную категорию, 70 специалистов Института — с высшим медицинским образованием. В коллективе трудятся шесть профессоров и восемь докторов медицинских ­наук.
 
КС: Иногда бывает, что недостатки внешности связаны с неправильным обменом веществ, и если это так — никакая липосакция не ­поможет.
 
Валерий: Действительно, у нас бытует ошибочное мнение, что липосакция — это метод, позволяющий похудеть. Таких пациентов жалко немного, потому что каждый раз приходится разочаровывать: мы сделаем хоть 150 раз липосакцию, но ты не похудеешь, ждать этого не надо. Ведь это процедура, которая позволяет отдельный участок тела привести в норму, то есть она делает красивым какой‑то маленький участок тела, а от общей полноты и ожирения липосакция никогда никому не ­поможет.
 
КС: Помните ли Вы какие‑то неординарные случаи, случившиеся в Вашей ­практике?
 
Валерий: Был у меня один пациент, которому его собака — здоровый пес — лапой порвала нижнее веко. Она его прямо вывернула, и я его несколько раз оперировал, и, пока восстанавливали край нижнего века, мы с ним очень подружились. Дело давнее, мой друг уже скончался, так что сейчас вот сын его ко мне приходит, с праздниками ­поздравляет.
 
Иногда то, что ты делаешь, приводит к фантастическим изменениям внешности человека. Когда составляешь для пациента план процедур, то делаешь это не только как хирург, но и как дерматолог, как дерматохирург. А потом он к тебе подходит на улице и говорит: «Здравствуйте, Валерий Александрович», в ответ здороваюсь, беседуем, а потом он говорит: «Вы меня не узнаете?», и я отвечаю, что нет. Оказывается, был проведен целый ряд процедур после операции, которые человека вот так изменили. Получается, хорошо ­поработали!

0 0 лайков 289 просмотров

Поделиться ссылкой с друзьями ВКонтакте Facebook Twitter Одноклассники

Нашли ошибку? Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter.

Читайте по теме

Виктория Валикова о верности врачебной клятве, красоте джунглей Гватемалы и своей формуле счастья

В 1979 году Нобелевская премия мира «За деятельность в помощь страждущему человеку» была присуждена Матери Терезе, которая, родившись в обеспеченной европейской семье, посвятила свою жизнь помощи нуждающимся и больным людям в бедных странах. Она строила школы, больницы и приюты для обездоленных людей ­планеты. Нам, россиянам, тоже есть кем гордиться. Благое дело матери Терезы продолжает наша соотечественница, молодой уфимский врач Виктория Валикова. Виктория на следующий день после интервью улетала в Гватемалу, где собирается строить больницу для потомков племени ­майя.

0 комментариев 0 лайков 145 просмотров

Сергей Васильев о важной задаче российской колопроктологии

20 % всей онкологии — это опухоли колоректальной локализации. Цифра очень значительная! Поэтому долг колопроктолога — помочь своевременно выявить и вылечить рак кишечника. Мы поговорили об этой ответственности и успехах российской и мировой онкологии с Сергеем Васильевичем ­Васильевым.

0 комментариев 0 лайков 166 просмотров

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Отменить

Не вижу картинку