Мы привыкли думать, что история медицины — это прямая линия от древних знахарей к современным клиникам. Но если остановиться и всмотреться в старые полотна, эта линия превращается в запутанный лабиринт. Картины становятся окнами — порталами, через которые мы видим не парадные портреты, а живую, настоящую повседневность с её странностями, парадоксами и смешными уже методами.

Сегодня журнал КС начинает цикл, в котором мы вместе с вами, дорогие коллеги, будем смотреть на картины и через них — заглядывать в прошлое. Но не как искусствоведы, а как любопытные путешественники во времени. Как коллеги, которым интересно узнать, кто жил до нас, как они пытались лечить, спасать и учить.

Первый наш портал — Венеция, 1752 год.

Пьетро Лонги, «Аптекарь» (Il farmacista), около 1752 года, Галерея Академии, Венеция

1752 год, разгар эпохи Просвещения. Вольтер, Дидро и Руссо уже высказывают новые идеи о разуме и прогрессе, Ньютон уже заложил основы классической физики, а фармация и медицина всё ещё остаются глубоко средневековыми по своей сути.

Уникальным свидетелем этих времён  стала картина венецианского художника Пьетро Лонги «Аптекарь». Лонги не идеализирует своих героев: перед нами не парадный портрет учёного, а почти документальный «фоторепортаж» из рядовой венецианской аптечной лавки (officina).

Лечение у прилавка

В центре композиции — средних лет аптекарь в домашнем халате и ночном колпаке. Это типичный повседневный образ венецианца того времени, работающего у себя в лавке. Он осматривает молодую пациентку. Если присмотреться, он держит инструмент — вероятно, зонд или стоматологический шпатель. Искусствоведы и историки медицины сходятся во мнении, что женщина пришла с зубной болью, которая в ту эпоху была настоящим бичом горожан. За спиной девушки терпеливо ждут своей очереди ещё двое пациентов, чьи лица и фигуры подчёркивают будничность происходящего.

Справа, согнувшись над столом, сидит старик в очках. Это писарь, он скрупулёзно фиксирует рецепты и отпуск сильнодействующих веществ. В Венеции оборот лекарств контролировался государственным Магистратом здравоохранения, чиновники вели строгий учёт аптекарских запасов, ввозимого сырья и рецептов, а сдать экзамены и получить лицензию аптекаря было не так-то просто.

В левом нижнем углу на коленях сидит мальчик-подмастерье. Он раздувает угли в переносной жаровне, на которой варится очередное снадобье — скорее всего, какая-то мазь или отвар. В XVIII веке готовых таблеток в упаковках не существовало: аптека была мини-заводом, где всё толкли в ступках, смешивали и варили прямо при посетителе.

А что это у вас в баночках? 

Задний план картины — это идеальная иллюстрация аптечной посуды середины XVIII века. Полки заставлены фаянсовыми майоликовыми сосудами (альбарелло) для мазей и стеклянными флаконами для настоек. На некоторых банках искусствоведы смогли даже разобрать надписи — например, AQ. (AQUA) — наверное, чистая вода или гидролаты, OL.  или OLEUM — медицинские масла и даже CONFECTIO (готовые смеси). Знакомое слово, правда? Да, конфеты тоже родом отсюда: латинским термином confectio («приготовленное») венецианские аптекари называли горькие лекарственные порошки, которые уваривали в сахаре или меду, чтобы их было легче принимать. Со временем эти сладкие медицинские заготовки превратились в привычное кондитерское лакомство.

А растение на переднем плане узнали? Это же знакомый всем алоэ! И он тут не просто декоративный элемент, а демонстрация главного сырья той эпохи: фармацевтика тогда держалась на растительных компонентах, слабительных, рвотных и очищающих средствах.

Скрытый ключ к истории

Над шкафом в центре висит тёмное полотно. Искусствоведы установили, что это копия картины «Рождество Христово» веронского художника Антонио Балестры. Эта деталь оказалась главным ключом: благодаря ней историки выяснили, что Лонги списал интерьер с реально существовавшей аптеки в венецианской провинции Кьоджа, владельцы которой как раз обладали оригиналом этого «Рождества».

И опыт, сын ошибок трудных

В то время как просветители создавали интеллектуальную основу нового века, врачи и аптекари всё ещё руководствовались теорией гуморов древнеримского врача Галена (II век н. э.). Считалось, что человек состоит из четырёх жидкостей — крови, флегмы, жёлтой и чёрной желчи, — а болезнь является лишь их дисбалансом. Поэтому лучшими лекарствами признавались те, что вызывают рвоту, понос или обильное слюноотделение, чтобы «вывести дурную жидкость».

Главным суперсредством от всех болезней на полках аптеки оставался териак — жуткое варево из 60–100 компонентов: сушёное мясо гадюк, опиум, вино, дёготь, измельчённый жемчуг и десятки трав. В Венеции его варка была государственной церемонией: аптекари обязаны были готовить териак на площадях при свидетелях, чтобы никто не украл дорогие змеиные хвосты.

Тяжёлые металлы тоже были в ходу. Сифилис, кожные болезни и даже обычную простуду лечили мазями на основе ртути. Люди о страдали и от самих недугов, но ещё и от токсического отравления тяжёлыми металлами прямо в процессе «лечения».

Первые ростки науки

К 1752 году отдельные прорывы уже случились, но в аптечной практике они воспринимались скорее как чудо.

Буквально за пять лет до картины, в 1747 году, шотландский врач Джеймс Линд прямо в плавании доказал, что цингу у моряков можно лечить лимонами. Но в 1752 году медицинское сообщество ещё не знало, ведь книгу об этом он напишет только через год.  Да и после этого ещё долго продолжали лечить цингу кровопусканием.

В 1752 году английский врач Уильям Смелли публикует свой фундаментальный «Трактат о теории и практике акушерства». Он впервые описывает механику родов с научной и анатомической точки зрения, конструирует правильные акушерские щипцы и начинает оттеснять неграмотных средневековых повитух от этой сферы.

Фармация 1752 года, запечатлённая Лонги, — это ещё «наука наощупь», и настоящая химия и биология придут сюда только спустя более чем столетие. Но это уже упорядоченный, почти бюрократический мир аптекарского искусства. И венецианская аптека здесь не только место продажи лекарств, где варят снадобья на углях, собирают конфекты и лечат зубы выдиранием и прижиганием, но и центр светской жизни: всё в соответствии с духом науки, которая сама ещё не знает, что скоро станет смешным и ужасным прошлым.